Ad Clicks :Ad Views : Ad Clicks :Ad Views : Ad Clicks :Ad Views : Ad Clicks :Ad Views : Ad Clicks :Ad Views : Ad Clicks :Ad Views : Ad Clicks :Ad Views : Ad Clicks :Ad Views : Ad Clicks :Ad Views :
Oh Snap!

Please turnoff your ad blocking mode for viewing your site content

img

Искалеченное детство

210 Views
Искалеченное детство
Фото условное

Вячеслав Андреевич всю жизнь бережно хранил семейную реликвию – пожелтевший от времени тетрадный листок: письмо с фронта, написанное 11 ноября 1944 года другом его отца, осетином. Текст письма, адресованного его матери, Вячеслав Андреевич знал наизусть и цитировал. В нём сообщалось о смерти его отца, старшины эскадрона Андрея Прохоренко.

Когда пришло это письмо, Вячеслав Прохоренко был пятилетним мальчишкой. Но события военных лет крепко врезались в детскую память, и он всю жизнь помнил их ясно, будто это было вчера.

На волоске от смерти

«До войны мы жили в Горловке Донецкой области, — вспоминал Вячеслав Андреевич. – Родители работали на шахте «Кочегарка», гремевшей на весь Донбасс: отец – начальником горноспасательного отряда, а мать – лаборантом. Наш дом стоял возле самой шахты, и однажды ночью его половина ушла под землю – под ней проходил шурф (разведочная шахта или горная выработка). Мы остались живы. Шахтеров, которые находились под землёй, тоже под руководством отцы благополучно освободили из-под завала, а вот семью, которая жила в разрушенной половине дома, спасти не удалось.

В самом начале войны была создана Донецкая дивизия, которую фашисты называли «чёрной». Там служил и наш отец. Ему тогда было 33 года, а мне – всего три. Мы с шестилетней сестрой Зоей  остались на руках у мамы. А в Горловку зашли буферные части фашистской армии – итальянцы. Их называли чернорубашечниками за цвет формы, сшитой из тончайшей материи. Над местными жителями они особо не издевались, требовали только поесть: «Яйко, млеко». Могли даже винтовку обменять на пару яиц. Но вскоре им на смену пришли немцы и установили строгие порядки. Всех жителей взяли на учёт, выяснили, кто откуда. Маме велели отправляться на родину – в Митрофановку на Кировоградщине. Выдали «аус вайс», и мама, взяв в узелок нехитрые пожитки и усадив на санки двоих малышей, укутанных в отцовский тулуп, отправилась в неблизкий пеший путь. Дело было в декабре, стояли лютые морозы, снега насыпало по пояс. Дошли до Днепра. У переправы маму догнала женщина, везущая девочку на санках: «Женщина, не идите на мост, его сейчас будут бомбить». Откуда она это знала? Наверное,  предчувствовала. И как в воду смотрела —  налетела сначала наша авиация, потом – немецкая. Всё смешалось, вокруг нас взрывались бомбы, и хорошо, что мы всё-таки пошли по реке – лёд не давал разлетаться осколкам, и мы остались живы».

Искалеченное детство
Фото условное

Четырёхлетний лесоруб

«Перебравшись черед Днепр, мама стала искать ночлег в первом близлежащем селе. Пожилой мужик согласился взять нас за назначенную им плату. Мама завела голодных детей в комнату. До сих пор помню запах коржей, которые пёк в печи тот мужик. Он оказался полицаем. Ходил по дому в одних трусах и напевал: «Не спечем пирога, бо мука дорога», а сам подбирался к маме – она была красавицей. Мама врезала ему, и нас раздетыми выставили на улицу. Приютила старушка-соседка, напоила травяным чаем, уложила спать на печь. Нас, разомлевших, тут же сковал сон, а старушка тем временем забрала у полицая нашу одежду. Утром по трескучему морозу мы пошли дальше.

Снегу в ту зиму насыпало выше человеческого роста. Расчищать дороги фашисты под дулами автоматов выгоняли наших женщин. Однажды мама еле успела толкнуть санки в сугроб – проезжающий мимо танк только черкнул по полозьям. Так и шли по оккупированной территории, ночуя у добрых людей, которые не дали детям погибнуть от холода и голода.

Добрались до Митрофановки. Мама зарегистрировалась в комендатуре, но оказалось, что жить нам негде – в одной небольшой комнате у дедушки с бабушкой и без нас было полно родственников. Нас временно поселили в сарае возле коровы, а потом мы перебрались в добротную хату выселенного куркуля. Выстывшую комнату надо было натопить. И я, четырёхлетний, обутый в один валенок и один сапог, без рукавиц, как мог, рубил топором на морозе колючую дерезу, чтобы мама могла хотя бы еду приготовить – пустой суп или лепёшки. Когда снарядом убивало лошадь из немецкого обоза, в селе был праздник – все бежали разделывать конину. Взрослые сами голодали, но детям отдавали самое лучшее из того, что было».

Плата за сокровище

«В соседней комнате куркульской хаты, где мы жили, немцы разместили штаб. Один из фашистов играл на губной гармошке, и я, привлечённый звуками, приходил посмотреть. «Ком, киндер», — звал немец средних лет, давал поиграть на гармошке и угощал кусочками эрзац-шоколада. Для меня это было деликатесом. Шоколад в качестве награды я получал и за победу над семилетним соседским мальчишкой – фашист заставлял нас бороться, и я, крепыш, побеждал долговязого старшего друга. Делиться наградой с побеждённым немец не разрешал.

Искалеченное детство

Но больше всего меня манил трёхцветный сигнальный фонарик «Даймон», который лежал на столе у немца. Как мне хотелось им поиграть! Какие у нас тогда были игрушки? Мячик, скатанный из коровьей шерсти, считался богатством. И однажды зимним вечером, когда фашисты после собрания в штабе вышли на улицу, я цапнул фонарик и забрался с ним под кровать. Красный, синий, зелёный – я переключал цвета и не мог оторваться. Вдруг треснула дверь, вошёл немец и стал искать фонарь. Я затаился. Вскоре зашёл офицер, и после разговора с ним сигнальщик получил пощёчину. Дверь снова хлопнула, и я, думая, что все вышли, стал снова играть сокровищем. Постеленная на полу солома заглушила звук приближающихся шагов, и я содрогнулся от того, что крепкая рука вытащила меня из тайного убежища. Злой, как чёрт, немец вынес меня, одетого в одну тонкую сорочку, на улицу, подбросил и изо всех сил буцнул сапожищем. Я полетел в сугроб. Если бы не соседка – замёрз бы в снегу. Женщина спрятала меня в коровнике и прикрыла сеном. Там я пролежал пять дней до прихода красноармейцев. Память об этом случае осталась у меня на всю жизнь: немец выбил мне три нижних ребра справа.  Они всю жизнь находятся где-то внутри меня».

Три похоронки и одно письмо

Вскоре наши отступили, и снова пришли немцы. Сосед-пятидесятник спрятал нас в тёплом погребе и разрешил есть припасы – яблоки, морковку, капусту. Там мы и прожили до конца зимы. Однажды в погреб заглянула женщина: «Лида, беги скорее, там твой Андрей!» Мама схватила папин тулуп и выбежала. Оказалось, отец попал в плен под Святогорском, бежал. Вместе с другом они дошли почти до Пятхаток, но снова попались. Вместе с другими пленными их погнали строить дорогу на Кировоград. В огромной колонне мама сразу увидела любимого. Он шёл с краю, рядом – немец с винтовкой. Мама выменяла отца на тёплый тулуп. Немец ткнул его прикладом в спину, он упал в сугроб, а наши женщины закопали  его в снег, где он пролежал, пока прошла колонна. Потом его перетащили в угловую хату, отогрели, выходили. А уже на второй день к нему пришли местные: «Давай, Андрей, в полицаи!». Отец отказывался, но друг уговорил его согласиться – ради диверсии. Прямо во время заседания штаба отец с другом взорвали собрание и убежали в Знаменский лес. А внутри мамы уже зародилась новая жизнь. Наша младшая сестричка Леночка родилась уже без отца. Больше мы его не видели…

Искалеченное детство
Андрей Прохоренко

Отец служил в действующей армии. «Красные, красные!», — кричали все. Я думал, солдаты и вправду красные, и выбежал посмотреть. И вовсе они не красные – шинели серые, лица измождённые. Молоденькие солдаты заскочили к нам в хату. Высыпали из рюкзака муку: «Мамка, испеки нам коржиков, мы уже трое суток ничего не ели». Одну пресную лепёшку мама успела испечь, а когда закладывала в печь вторую, прогремел взрыв, обвалилась стена, и взрывной волной маму отбросило прямо в печь. Хорошо, что солдаты её вытащили, но она сильно обожгла лицо и руки. Обвалившийся угол хаты солдаты быстро заделали.

Искалеченное детство
Фото условное

После освобождения нам дали корову. Мама как раз её доила, когда вошла почтальон и протянула похоронку: «Лида, тебе…Андрея нет». Мама упала без чувств, перевернув ведро с молоком. Она долго приходила в себя, а через месяц пришло письмо от отца. Он оказался жив, воевал в составе Третьего Украинского фронта. Через три месяца пришла ещё одна похоронка. Мама не поверила. Ещё через месяц получила и третью. А через полгода – письмо от осетина. Но мама до конца своих дней  всё равно верила, что отец жив и вернётся».

Искалеченное детство
Вячеслав Прохоренко

Вячеслав Прохоренко сначала хотел быть шахтёром, как отец, закончил Енакиевский горный техникум, потом – мореходку, Александрийское педучилище и Харьковский педагогический институт, 40 лет проработал учителем черчения и труда в школах №№2 и 15. Его старшая сестра Зоя была заведующей лабораторией завода «Азовсталь» в Мариуполе, младшая сестра Лена работала педиатром. Мама жила в Митрофановке, а потом перебралась к дочке в Мариуполь. Однажды, когда сын приехал в гости, мама отдала ему письмо с фронта со словами: «На, сынок, храни»…

Читайте также: Восемь дел 1944-го — Zametka — Новости Александрии

Воровство, грабёжи, пьяные дебоши: за что судили в Александрии в 1945 году — Zametka — Новости Александрии

  • Facebook
  • Twitter
  • Google+
  • Linkedin
  • Pinterest

Leave a Comment

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

This div height required for enabling the sticky sidebar